Гендлер Юрий Львович

 

gendler 

 ГЕНДЛЕР Юрий Львович (29.05.1936, г. Ленинград – 17.01.2011, США), юрист, правозащитник, журналист. В 1953 году окончил 155 среднюю школу, после - юридический факультет ЛГУ (1958), работал юрисконсультом. В апреле 1968 совместно с Л. Б. Квачевским, Н. Даниловым и В. И. Файнбергом подписал письмо Генеральному прокурору СССР о процессуальных нарушениях на процессе Всероссийского Социал-христианского союза освобождения народа (ВСХСОН). Арестован в августе 1968 за составление открытого письма в поддержку "пражской весны" и распространение "антисоветской литературы". Приговорен Ленинградским городским судом 26 декабря 1968 по ст. 70-1 УК РСФСР к 3 годам ИТК. Отбывал срок в мордовских политических лагерях. Освобожден в 1971. В 1973 эмигрировал из СССР. Сотрудник Радио "Свобода" (1974–1998), директор Русской службы (1992–1998). 

Вот что вспоминает о Юрии Львовиче радиожурналист Иван Толстой: «Юрий Львович был не первым моим начальником в жизни и не последним. Зато лучшим.
Правда, язвительным и памятливым. Умевшим презирать до испепеления. Упрямым и авторитарным, способным вычеркивать из своего круга людей, не понимавших его ценностей.Но упрямость его была домашней, авторитарность – какой-то детской, а язвительность – глубоко остроумной. Обижаться на обаятельного Гендлера всерьез было глупо.
   Слуга царю, отец солдатам, с поправкой на эпоху, обстоятельства и профессию. Царем для него было само вещание Свободы, солдатами – журналисты у микрофона. Он верил в то, что руководит лучшим в мире радио на русском языке. Не блаженно мечтал об этом, а требовал, чтобы – вот ты – сегодня же вечером – в студии – доказал это. Трудно назвать такую рабочую атмосферу легкой. Меня, например, часто лихорадило. Но школа ответственности была бесподобной.
   Редакционные собрания при Юрии Гендлере продолжались долго. Он слушал, не перебивая, и сам любил рассказывать – в жанре назидательной новеллы. Не то устные мемуары, не то исторические картинки, а, может быть, поучительные примеры или психологические портреты. Всегда легко, всегда кстати, остроумно и беспощадно к человеческой глупости.
   Формально он не был ни журналистом, ни менеджером. Закончил юридический факультет Ленинградского университета, работал юрисконсультом крупных предприятий, любил историю, а в ней – достоверность, а отсюда до самиздата два шага.
За самиздат Гендлера и посадили. Дело было пустяковое, но по-ленинградски громкое, поскольку на дворе стоял декабрь 1968-го и власть после пражских событий старалась вытоптать всяческую крамолу. Как рассказывал Юрий Львович, срок дали за копирование Бердяева.Ему дали три года, меньше, чем подельникам, потому что он во всем сознался. Но – и это важно – он, как тогда говорилось, "отрицал наличие антисоветского умысла в своих действиях, утверждал, что им руководило стремление к демократизации и либерализации" жизни в стране.
  Это не простые канцелярские слова. Гендлер действительно не был антисоветчиком, и это-то и поразило меня с первого же дня. Директор Русской службы Радио Свобода очень мягко смотрел на мою родину.
  А наша радиостанция, кстати, послала ему свой первый привет еще в лагере. Нет, не передачей о нем. Вместе с Юрием Львовичем сидел зэк, который рассказывал, что еще в 50-е годы, когда он жил за границей (он был военный беженец), он работал в Нью-Йорке на Радио Освобождение. Имена сотрудников называл, в каких программах участвовал, на какой улице работал. Солагерники слушали и верили не слишком. Может, туфта, может – нет.
    А потом на зоне крутили как-то кино. На экране – Нью-Йорк. И вдруг этот зэк напрягся: "Вот! Вот! – тычет в экран. – Вот, за этим домом! Там как раз редакция Радио Освобождения! Я туда каждый день на работу ходил!"Смотрели на бедолагу с недоверием. Он так соскучился на Западе по дому, что в конце 50-х попросился назад в Советский Союз. Где ему гостеприимно влепили четвертной.Прошло с того лагеря всего лет пять, и Юрий Гендлер сам оказался на Западе, в Нью-Йорке, и, конечно, пошел на Свободу. Всё, абсолютно всё оказалось правдой, бедолага ничего не приврал, а Гендлер, разумеется, в тот день был героем нью-йоркской редакции со своим рассказом о лагере.
   Таких историй у Юрия Львовича было полно. Присаживайся после рабочего дня, наливай себе кофе и слушай.
   И историком в прямом смысле он не был, хотя и провел в свое время много месяцев за старыми газетами, составляя им придуманную для радио рубрику "В этот день" 50, 60, 70 лет назад. Сидел целыми днями в маленьком закутке и листал в клубах дыма старые подшивки советских и эмигрантских газет.
   Гендлер умел увлекаться людьми, заражаться чьим-нибудь способом мышления, идеями и планами, не мог только пожертвовать рыбалкой и огородом. Он изгонял из наших программ политическую демагогию и антисоветскую спекуляцию. Если они все-таки прорывались – это наша беда, а не его вина. Он ценил чувства и краткость и поэтому взял на работу Сергея Довлатова, Бориса Парамонова, Петра Вайля, Александра Гениса, Марину Ефимову.
    18 лет проработав в нью-йоркском бюро, потом три года в Мюнхене и три – в Праге, Гендлер в огромной степени "сделал" Радио Свобода. Год за годом, шаг за шагом он выдавливал, вытравливал из эфира оголтелость и злобу, трибунность и пафос. Не вещать, а разговаривать учил Юрий Львович.
    Помню одну его давнюю передачу. Речь шла о процессе Якира и Красина. Следователи КГБ, – говорил Гендлер, – никак не могли понять бескорыстности самиздатчиков. Ну сколько, сколько вы на этом зарабатывали? Им была бы понятна финансовая заинтересованность подпольщиков, шкурный интерес, но вот так просто? За идею? У них в головах не укладывалось.Сам Гендлер был глубоко бескорыстным человеком.
   Не журналист, не историк, не менеджер. Весь менеджмент – из лагерного барака. Он почти не писал ничего своего, был лишен авторских амбиций, но гениально чуял авторство других и помогал ему осуществиться.
   Как игрок в кёрлинг, он полировал и выравнивал путь скользящему к цели снаряду. Амбициозные и надутые этого, конечно, не осознавали.

    Он был страстным, но умел властвовать собой. Мог раздраконить твою программу, ни одного оскорбительного слова при этом. Еще страшнее с его стороны было молчание.

Что же он все-таки значил для нас? Гендлер умел показывать масштаб и смысл нашей работы, историческую роль Радио Свобода. Заставлял думать о слушателе и о человечности эфира.

"Никто никому никогда не мешал много и хорошо работать" – его любимая фраза. Легко сказать...

Дорогой Юрий Львович, спасибо за земные уроки. С ними небо виднее.
»

Воспоминания писателя и критика Александра Гениса:

«Я в жизни не встречал человека, который изменил бы судьбу столь многих, включая и тех, кто никогда о нем не слышал. Гендлер сделал для свободы не меньше, чем для "Свободы", а уж радио ему обязано всем. Например – Довлатовым. 
- Кого "Нью-Йорк Таймс" возьмет на работу, - спрашивал он, когда мы только познакомились, - Достоевского или хорошего менеджера? И сам себе отвечал: "Конечно, такого менеджера, который найдет газете Достоевского".Я взвыл от ужаса, потому что Гендлер опрокидывал мою табель о рангах. Ведь, кроме этого, он еще говорил много разного: что "Мона Лиза" - такая же икона поп-культуры, как Микки-Маус, что пейзажист напрасно соревнуется с Богом, что рыбалка – лучший вид путешествий, что огород – высшее проявление культуры, что кино – мать всех муз, а Голливуд – их отец.

   Обладая темпераментом Ивана Грозного, Юра, в отличие от него, никому не мешал с собой спорить, ибо умел до слез восхищаться чужим талантом, и в этом заключался его гений. Гендлер был идеальным начальником. Что такие вообще бывают, я понял, лишь с ним подружившись. Юра создавал вокруг себя силовое поле, попав в которое мы все, сами того не замечая, менялись, даже не догадываясь об источнике перемен. Гендлер считал власть золотым запасом и никогда его не разменивал. Юра никому ничего не запрещал, ничего, кроме ошибок, не вычеркивал, ничего не навязывал.

   За все годы я помню только один его приказ - тот, которым он отменил марксизм. 
- Коммунизму, - говорил он, запрещая привычную терминологию, - противостоит не капитализм, а жизнь без названий, нормальная, свободная, неописуемая. Вот о ней вы и говорите - все, что считаете нужным.
   Мы говорили – долго, весело, счастливо. В нашу редакцию, адрес которой - "Бродвей 1775" - знали все слушатели одноименной передачи, с утра съезжались гости. Даже Бахчанян просил взять его на радио художником. Поразительно, но и в такой компании, Гендлер был солистом. Его рассказы смешили до колик, и это при том, что чаще всего Юра вспоминал допросы в КГБ и лагерь в Мордовии. 

Больше всего меня восхищала в Гендлере непредсказуемость суждений. Он всегда говорил то, что не могло придти в голову всем нам, выросшим на одной интеллигентной грядке. В них Юра, кстати, знал толк. Он вскопал лучший огород на Лонг-Айленде. В сезон Гендлер одаривал урожаем и нас, и соседей. По эту сторону от детства, я не ел помидоров, лучше Юриных.

   Гендлер не только делал то, что любил, но и любил все, что делал – дискутировал у микрофона, играл в преферанс, ловил рыбу. Юра жил, как Сократ: страстно и осознанно. Он помнил каждый прожитый день, и о любом мог рассказывать часами и весело. 

Таким его запомнят все друзья. Он сам об этом побеспокоился. Сражаясь с раком, Юра звонил нам лишь тогда, когда чувствовал себя в силах вести прежний разговор – умный, смешной, о главном. В последний раз мы с ним говорили о Пушкине и Пугачеве. Зная, что дело идет к концу, Гендлер, как это водится у наших, перечитывал классику – "Войну и мир", "Мертвые души". Умирая, он мучился русскими бедами, до конца пытаясь разрешить тайну родной истории. 

Дело в том, что Гендлер был серьезным человеком, необычным и очень хорошим. Меня утешает только то, что я успел ему об этом сказать.
»

© 2013 Гимназия №155
Центрального района Санкт-Петербурга